Виктор Леонидов в альманахе Литературная Америка. Записки русского дома

Записки русского дома в Москве: 14.10.2019 12:57:01

Записки русского дома

Автор:  Виктор Леонидов
иллюстрация Записки русского дома

«Мы – пленники здесь, на Западе…»

(Первый выпуск «Солженицынских тетрадей»)

 « …45 лет назад, ещё даже не предвидя своего изгнания, Александр Исаевич писал в «Архипелаге ГУЛАГ»  о русской эмиграции –  писал о том, что в Гражданскую войну произошёл отток значительной части культурных сил России – этот отток увёл от нас большую важную ветвь русской культуры. Он говорил, что каждый, кто истинно любит русскую культуру, будет стремиться к воссоединению обоих ветвей, и лишь тогда она достигнет полноты, и лишь тогда она обнаружит способность к неущербному развитию!».
   Так говорила Наталья Дмитриевна Солженицына, выступая на вечере, посвящённом 15–летию Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына. Научного и культурного центра на Таганке, который был создан по воле покойного писателя и который стал своего рода живым мостом между Россией и огромным русским миром за её пределами.
  Со всех сторон земного шара присылают потомки  изгнанников архивы, картины, фотографии, там проходят семинары, кинофестиваль «Русское зарубежье», там в самых современных условиях хранятся документы и книги, открыт читальный зал для исследователей. Символом  Дома стало издательство «Русский Путь», одно из самых уважаемых в России. 
   Недавно там увидел свет первый выпуск «Солженицынских тетрадей» - книги, ставшей событием для всех, кому дорога история русской литературы. Да и вообще культура нашей страны. Потому что, наряду с материалами, в которых анализируется наследие Александра Исаевича, опубликованы неизвестные строки великого писателя. В том числе и его переписка с одной из самых замечательных женщин, когда либо рождавшихся на русской земле.  
   «…Когда же родится критик, который объяснит фразу Солженицына? Легче всего с особенностями словаря, а синтаксис? Скрытый ритм при отсутствии явного? Ёмкость слова? Новизна движения, развития мысли? Кто поднимет такую работу или хотя бы начнет её? Для того, чтобы анализировать, надо привыкнуть, перестать обжигаться – а мы прикованы к смыслу, сведениям, обжигаемся болью..»
    Так писала Лидия Корнеевна Чуковская Александру Исаевичу Солженицыну в Европу. Через два года после его  высылки, с надёжной оказией, но всё-таки абсолютно не зная, дойдёт письмо или нет. Ибо любая официальная почтовая связь с опальным писателем была запрещена властями.
    Чуковскую и Солженицына роднило многое. И общая судьба, и многолетняя личная дружба, но, наверное, главное – потрясающая, какая-то идущая из глубин веков яростная, самосжигающая борьба за правду. Так, наверное, бились за свою веру старообрядцы, раскольники, которых не мог устрашить никакой костёр .
    Лидия Корнеевна сравнивала «Архипелаг ГУЛАГ» с вечевым колоколом, с могучим словом Аввакума. И абсолютно то же можно было сказать о самой Лидии Чуковской, о её войне за справедливость, которую она вела с огромной системой советской лжи. Недаром одним из главных героев этой удивительной женщины всегда оставался Герцен.
    Она ничего и никого не боялась. Её письма и обращения, ходившие в Самиздате, читались взахлёб. Потому что поразительная откровенность  и смелость сочетались в строках Чуковской с подлинным литературным  талантом. С ныне почти забытой золотой традицией русской литературы, когда каждое слово проходило через душу и сердце автора.
    И вот сегодня её мечты о серьёзном, исследовательском подходе к творчеству Солженицына получили новое воплощение. Только что, к очередному дню рождения Александра Исаевича, в московском издательстве «Русский Путь»  увидел свет первый выпуск «Солженицынских тетрадей».
    Как написал в предисловии  его главный редактор Андрей Немзер, альманах явился продолжением большой и систематической работы, который в Доме русского зарубежья имени Александра Солженицына вёл и ведёт отдел по изучению наследия великого писателя. Ибо давно назрела необходимость издания, где под одним сводом соединились бы самые различные материалы и исследования, связанные жизнью и творчеством русского пророка ХХ века.
    Конечно, одна из главных жемчужин «Тетрадей» - это доселе неопубликованные тексты самого писателя. И здесь всех ждёт новое потрясение как от его дара, так и от обжигающих строк Лидии Корнеевны. Впервые публикуется их переписка за 1974 – 1977 годы.
    К этому времени Александр Исаевич был уже в Европе. Письма эти передавались через границу с надёжными людьми, но всё равно их часто изымали при обысках. Александр Исаевич писал на сложенных тоненьких листках, чтобы занимали как можно меньше места. Лидия Корнеевна к тому времени почти ничего не видела и выводила буквы крупным фломастером.
    «Дорогой Александр Исаевич!
     Вы окружены и русской речью и русскими книгами. Конечно, это не всё, что составляет «почву», но я верю: сломанная рука срастётся. Не знаю, какие нужны дощечки и гипс, но верю – срастётся и пойдут, толкая одна другую, страницы».
   Так отвечала Лидия Корнеевна на письма, в которых нобелевский лауреат описывал ей своё состояние за границей. Невероятную, непреодолимую тоску по Родине. 
     «Так всё крутишься  днём с делами, и будто всё ничего. А ночью проснёшься, и дико защемит: да куда ж я попал? что же это со мной делается? Да как бы это хорошо сейчас проснуться в Переделкине или, по первому холодку, переезжать в Берёзовку? Когда вернусь ( вернусь, конечно, всё уже будет сдвинуто и неизвестно), в какой точке России мне придётся доживать свой век».
Поражает, что тогда, только что изгнанный, писатель был абсолютно, до последнего уверен, что снова вернётся.
    Чуковская отвечала  так, как жила. С предельной искренностью и ясностью.
    В этих письмах и оценки Чуковской публицистики Солженицына, вызвавшей такой переполох на Западе, и её собственные размышления о судьбах России и закономерностях русской истории, об эмиграции, о роли православной церкви, о еврейском исходе из СССР. Его ответы, сжатые, точные, упругие, где каждая мысль всегда полностью отточена и ясна до предела. Они часто спорят, но сквозь все несовпадения мнений просвечивает любовь и беспокойство друг за друга.
    «Уважаю верующих, завидую им, их стойкости, их мужеству, ненавижу гонителей. Но сама верить – нет. При этом и извинения не имею никакого: не было у меня пионерского детства и безбожной комсомольской юности. В детстве – религиозная, православная и любимая бабушка; лампадка; утреня… Всё «как у людей», не могу жаловаться…
    Если воскрешение России должно совершиться через Церковь, то я счастлива буду воскрешению, но сама останусь на паперти. В Церковь мне дороги нет, мне там всегда неловко, непритягательно. Это – чужой Дом, чужая святыня..», - пишет Лидия Корнеевна. И Александр Исаевич отвечает. Обдуманно, выверенно: «…Отдельные люди могут быть безупречно нравственными и без религии. Но целые общества – никогда. Итак, когда безверие приобрело масштабы национальные или всеземные – надеяться больше не на что. Религия совсем не сводится к нравственности и не её единственную имеет целью. Оригинальность  России много веков была не только в общине…, а и в том, что вся психология жизни была пронизана христианством, очень впитали мы его когда-то – а теперь успешно вытравили из нас».
    И, конечно, поражает уверенность Солженицына, что он обязательно вернётся. Во многих строках звенит тоска по Родине, которую он так любил. « Мы пленники здесь, на Западе» - писал он.
     «Во всех разнообразных испытаниях, какие уже за моими плечами, ещё не хватало, действительно, этого: изгнания, чужбины . Удивительно, как, при самом  избыточном и назойливом изобилии, это может не ощущаться ни осязанием, ни кожей, ни языком  - всё какое-то ни того вкуса. Как будто всё есть, завались…а главного нет, и как будто всё ненастоящее. Может быть, со временем и пройдёт. Поскольку я вечный оптимист, то духом не падаю, и надеюсь в считанные годы, меньше, чем пальцев на руках, быть в России назад».
    Александр Исаевич, как сейчас уже широко известно, отдыхать не умел. Абсолютно вся жизнь его  подчинялась исключительно работе. Любые малейшие детали и встречи, которые могли быть полезны, всегда заносились на бумагу. Непрестанная работа по осмыслению окружающего и происходившего постоянно шла в нём.
    Так было и в лагере, где он создавал свои произведения, не имея ни листка, ни карандаша, так было и в годы преследований, когда никто не мог дать гарантию, останется ли он жить на следующий день или нет. И, конечно, по такому же распорядку шла жизнь в годы, которые он мог спокойно отдать работе
    Наталья Дмитриевна Солженицына представляет в «Тетрадях» очерки писателя из его «Литературной коллекции».
     Так назывались заметки , которые Солженицын набрасывал во время чтения тех или иных произведений. Как он сам писал : « Заметки эти – вовсе не критические рецензии в принятом смысле… Каждый такой очерк – это моя попытка войти в душевное соприкосновение с избранным автором, попытаться проникнуть в его замысел, как если б тот предстоял мне самому». 



     Значительная часть этих очерков была уже опубликована в «Новом мире». Однако здесь представлены  записи, никогда доселе не печатавшиеся. И посвящены они Николаю Лескову и Виктору Астафьеву. «Русским из русских». Мастерам, чьё слово явило в разные века саму суть народного сознания и представления его о мире. Причем Солженицын не просто находит слова для восхищения ослепительным даром Лесковского сказа и суровой астафьевской прозы. Он анализирует языковые особенности, стиль, композицию, разбирает достоинства и недостатки. Но всегда, при любом тщательном исследовании, оставляет за собой право на своё личное мнение, не забывает донести до читателей, а какие чувства вызвали у него «Соборяне» или «Печальный детектив».
     Кроме наследия самого Александра Исаевича, альманах предоставляет ряд материалов, посвящённых самым различным исследованиям и событиям, связанных с именем писателя. И одни из самых заметных  - вручение Литературной премии Александра Солженицына.
    Cреди её лауреатов – и филологи с мировым именем Владимир Топоров и Андрей Зализняк, и блистательные поэты Инна Лиснянская и Юрий Кублановский, и покойный несгибаемый прозаик - зек - Леонид Бородин, и великий археолог Валентин Янин. В «Солженицынских тетрадях» приводится стенограмма торжественного вручения премии ещё одному лауреату – дочери Лидии Корнеевны Елене Цезаревне Чуковской.
    Эта хрупкая, спокойная женщина, которую весь литературный мир называл просто Люшей, поражала своим мужеством. Она прятала и перепечатывала запрещённые книги и оказала бесценную помощь Солженицыну. За такое можно было поплатиться головой, но Елена Цезаревна не признавала никаких препятствий.
    Сегодня за её спиной десятки блестяще  подготовленных к печати книг, в том числе и «Записки об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской, а также собрание  сочинений Лидии Корнеевны, тома Корнея Ивановича Чуковского. Вот что сказала Евгения Иванова, верная соратница Елены Цезаревны по изданию  собрания сочинений великого сказочника и литературоведа : «Мне кажется, главная особенность Елены Цезаревны заключается в том, что, включаясь в любое дело, она сразу становится в нём «несущей конструкцией», и поэтому атланты так охотно и с такой готовностью поручают ей свой груз. Корней Иванович был первый, кто разглядел в ней это талант, но этот талант сразу заметил и оценил Александр Исаевич».
    Взявший в руки «Тетради» может ещё познакомиться и с докладами, прозвучавшими на семинаре Отдела по изучению наследия Солженицына в Доме русского зарубежья, и с яркими, интересными выступлениями на обсуждении книги «Солженицын: Мыслитель, историк, художник. Западная критика, 1974 – 2008 ; сборник статей», вышедшей в издательстве «Русский Путь».
    Солженицын и Запад, столкновение мнений,  яростные выступления писателя в защиту России и с обвинениями сытому и благополучному европейскому и американскому обществу, не до конца понимающему нависшую угрозу,  во многом стали основой для изучения антитезы Восток-Запад, для исследования цивилизационного развития в ХХ веке. Перекрестье мнений, вопросы, до сих пор вызывающие непрекращающиеся дискуссий, проблемы своего, русского пути, роли православия в сохранении моральных ценностей – всё  нашло отражение в этом удивительно значимом и глубоком разговоре.
  Можно ещё долго рассказывать об этой замечательной книге, но лучше поскорее взять её в руки.   
               

Элита русской Америки

(Баяра Арутюнов–Манусевич, Алла Мынбаева. “Недавно прошедшее”). 

    Уверен, читателям, да и всем, интересующимся историей отечественной науки и российской диаспоры за океаном, будет более чем интересно взять в руки книгу одной из старейших исследовательниц русской литературы в США Баяры Артемьевны Арутюновой-Манусевич. 
    Доктор филологии Гарвардского университета,  любимая ученица легендарного лингвиста Романа Якобсона, она стала первой женщиной, получившей постоянный контракт в Гарварде – «до конца дней». Потерявшая в годы большого террора отца, инженера по транспорту в Ростове, дождавшаяся возвращения матери из тюрьмы, Баяра после окончания Второй мировой войны разделила судьбу тех из «поколения перемещённых лиц», кто сумел избежать лагерей и застенков и оказался в США.
    Её исследования по истории текстологии «Русской Правды», поэзии Пастернака и Маяковского давно вошли в золотой фонд славистики.  Среди множества учёных, да и просто тех, кто составляет русское интеллектуальное сообщество в США, Баяра Артемьевна   пользуется уважением и любовью. Яркая, обаятельная, всегда готовая прийти на помощь, она дружила и дружит с необыкновенно достойными и талантливыми людьми. 
   Обо всём этом теперь можно узнать из первых рук. Вместе с Аллой Мынбаевой эта удивительная женщина подготовила книгу очерков воспоминаний «Недавно прошедшее», которую выпустило в свет московское издательство «Русский Путь».  Уговорила Баяру сесть за мемуары наша неукротимая просветительница, автор блистательных монографий о Булгакове и Тынянове Мариэтта Чудакова.
    Перед нами – портреты тех, кто встречался автору на дороге её долгой жизни, как в СССР, так и за океаном.
    Здесь и рассказ о благословенном Ростовском детстве, прерванном арестом родителей, о замечательном учёном Николае Сретенском, о первом женихе, преподавателе литературы Георгии Гаевском. Как и тысячи других, он сгинул в топке ГУЛАГа. Мы читаем о приезде в США, о встрече со скрипачом  Виктором Манусевичем, ставшем спутником судьбы Баяры.
    Огромная галерея людей, составляющих элиту русской Америки, разворачивается перед нами. Здесь и Роман Якобсон, под руководством которого она взяла исследовательские вершины, и флагман идей российского либерализма Михаил Карпович, долгие годы возглавлявший «Новый журнал», и патриарх немецкой славистики Дмитрий Чижевский, и основатель журнала  «Литературный современник» Николай Троицкий. Об истории его жизни можно было бы снять захватывающий фильм. Успевший побывать в 1939 в Бутырке и Таганке, он сумел уцелеть во всех изломах ХХ века и завершил свой путь в США на 108 году жизни.
    Естественно, будучи супругой скрипача и дирижёра, Баяра Арутюнова общалась со многими звёздами музыкального мира. Феерический Мстислав Ростропович, часто останавливавшийся у Баяры и Манусевича в Бостоне, и певица, красавица Галина Нечипоренко, великий дирижёр и педагог Николай Малько и гениальный скрипач Леонид Коган – всем им нашлось место на страницах книги. Большой раздел посвящён живописцу и сценографу Григорию Шилтяну, оформлявшему книги и  спектакли во многих странах Европы.
    Однако «Недавно прошедшее» - не только мозаика встреч с теми, кто стал эмигрантами. Она пишет и о тех, кто, несмотря ни на что, служил отечественной культуре и на родной земле. Баяра Артемьевна рассказывает о знакомстве с сыном Бориса Пастернака Евгением и его супругой Еленой, посвятившими значительную часть жизни изданию наследия великого автора «Доктора Живаго», о маэстро Владимире Спивакове и его супруге Сати, дальней родственницы Баяры. Делится впечатлениями от общения с рыцарем Серебряного века, питерским исследователем Константином Азадовским и незабвенным Львом Шиловым, собравшем и сохранившим аудиозаписи великих русских поэтов и писателей.
    И что самое ценное, как настоящий исследователь, Баяра Арутюновна не ограничивается только воспоминаниями. В книге приведено множество писем, доносящих неповторимую интонацию удивительно достойных и талантливых людей, о которых напоминает эта книга.
   Особый интерес эти воспоминания, уверен, вызовут у филологов. В книгу вошли статья самой Арутюновой  «Давно прошедшее» Маяковского», где проводится анализ забытого произведения этого глашатая революции, а также интереснейшая работа славистки Ирины Байер, посвящённая истории изучения наследия О.Э.Мандельштама. Не говоря уже о целой серии портретов филологов и историков литературы, которых автор встречала на дороге жизни.
   «Оглядываясь,… я вижу, что она была наполнена до краев. В ней было много горя, самые дорогие мне люди были уничтожены, и даже могил их не существует. Но было и счастье от профессиональной ( научной и педагогической) деятельности. Было также много радости  от общения с замечательными современниками – учёными, музыкантами, художниками, артистами…Одной из главных радостей моей жизни было общение с друзьями, многочисленными и очень разными. Каждый из них оставил след в моём сердце», - так пишет Баяра Арутюнова, завершая книгу.



Возвращение корнета

(О творчестве Евгения Гагарина)

     Его статьи и повести переводились на английский, голландский, французский, скандинавские языки. Потрясающее обвинение большевизму – книга «Великий обман», рассказ о растерзанной, расстрелянной, старой, патриархальной России, равно как и «В поисках России» - пронзительные размышления о севере и утраченной древней культуре до сих пор не изданы на русском.
    Зато на русском вышли его повести и рассказы, чем–то напоминающие блистательную прозу другого певца Севера – Юрия Казакова. Мир разгромленных древних монастырей, ссыльных и раскулаченных, тайги и великих рек раскрывался на страницах гагаринской прозы.   
    Короткая жизнь Евгения Андреевича Гагарина – всего сорок три года – успела вместить очень многое. Сын управляющего огромным имением в Архангельской губернии, из–за начавшейся революции он не смог закончить учебу на историко–филологическом факультете Петроградского университета и вернулся в родные края.
    Там, проведя среди архангельских лесов и болот почти тринадцать лет и работая так же, как отец, по лесному ведомству, он пропустил через себя трагедию уничтожаемой Родины.
    Глубоко верующий человек, Гагарин видел закрытые церкви, разгромленные скиты, толпы ссыльных и переселенцев. Подобно  великому бытописателю старой Руси Ивану Шмелёву, он с болью наблюдал гибель старого уклада и восхищался мужеством тех, кто, несмотря ни на что, оставался твёрд в своей вере. И ещё ему очень многое дало общение с «бывшими», с представителями старой русской интеллигенции Москвы и Ленинграда, вышвырнутыми новой властью на поселение в глухие архангельские места.
    В 1933 Евгению Андреевичу повезло, как везло лишь совсем немногим. Родственники  жены, Веры Арсеньевой, оказались очень влиятельными людьми, и на самом высоком уровне они сумели договориться с советским руководством о разрешении выезда Гагарина и его супруги за границу. С тех пор, до самой своей нелепой смерти - в 1948 его сбил грузовик в Мюнхене, - Гагарин жил сначала в Бельгии, потом в Германии, где закончил лесную академию.
    Когда у него появилась возможность, много путешествовал, встречался в Париже с Буниным, Шмелёвым, Зайцевым. Их влияние, конечно, чувствуется в прозе Гагарина, но, безусловно, он и сам был необычайно одарен и наследовал лучшие классические традиции русской литературы.
   «В первой избе стены не оклеены, дерево блестит благородным смуглым блеском столетий; меж балками лежит мох. Стены уже расселись, деревянный пол накренился к огромной печи, но в избе тепло, домовито, солидно – строили этот дом на века, на нерушимую, беспрерывно, как река, текущую, Богом освящённую жизнь. В огромной печи с треском, выбрасывая искры, горят дрова; изгибаясь, тянут вверх в поддымник огненные языки. Течёт дым, густой, как смола».
    Это – цитата из повести «Поездка на святки», вышедшей совсем недавно в издательстве «Посев» в составе сборника Евгения Гагарина «Возвращение корнета». 
    Многие критики считали, что настоящего писателя можно узнать по первым фразам. Марк Алданов, во всяком случае, так оценивал прозу Толстого и Бунина. Наверное, вышеприведённый отрывок также говорит сам за себя.
   «Поездка на святки» сразу вызывает в памяти «Лето Господне» Шмелёва. Словно сполохи, вспыхивают в сознании героя воспоминания об архангельских лесах, о старых иконах в домах, об атмосфере православных праздников. Общая светлая интонация повести завершается резко – автор, от лица которого ведётся рассказ, смотрит за окно на улицу в чужом городе, слышит чужую речь. Но всё равно его не оставляет надежда:
  «…Всё таится ещё надежда на спасение и на встречу с теми, что ушли от меня, кого нет теперь поблизости, но кого любил больше всего, - надежда, ибо тоскует душа и знает, что есть мир, где они живут и что только от силы нашей любви зависит будущее свидание...»
   Тем же неповторимым гагаринским светом озарена и повесть «Возвращение корнета». Главное действующее лицо, Подберёзкин, после двадцати лет эмиграции, мобилизованный переводчиком, входит на родную землю в составе гитлеровских частей.
   Увиденное потрясает его, как потрясают и зверства фашистов. Разгромленная, уничтоженная Россия, разрушенные храмы, свидетельства об арестованных священниках – всё это ошеломляет . Он попадает в плен к партизанам и чудом уходит от расстрела. Но опять, как и во многих других произведениях Евгения Гагарина, несмотря ни на что, устами героев звучит гимн Родине, старой, прежней, страны «сорока сороков» и «Малинового звона».
   «Вдоль опушки всё цвело: сирень, дикая яблоня, а роща была полна звуков и цвета: не умолкая, кричали соловьи, и дрозды и малиновки, и воробьи, и кукушки, и солнце обливало всё жаркой влагой; от берез струился нежный запах. И корнет подумал: все это происходило каждый год, цвело и ликовало на мгновение, чтобы потом умереть. Какой в этом был, в сущности, великий смысл – иначе же не было бы просто жизни, не могло быть. Одно же зависело от другого».
  Жаль, что Евгений Гагарин, этот удивительно талантливый писатель, избегнув лагерей и гибели под бомбами, так нелепо погиб совсем молодым.



  

«О гибели страны единственной…»

(Жизнь и поэзия Владимира Смоленского)

    Первое, что вспоминали люди, знавшие Владимира Смоленского - это  необыкновенную красоту. Гибкий, высокий, а  взгляд его женщины просто не могли забыть.
    Говорили, что мать Владимира Алексеевича была наполовину итальянка. Отсюда, наверное, и случились его необыкновенные глаза. Но известно точно, что отец, донской казак, служивший в 4!м казачьем Донском полку и до революции верой и правдой работавший начальником Луганского отделения екатеринославского жандармского полицейского  управления железных дорог, был расстрелян большевиками. Впоследствии его сын, которого спрятала горничная во дворе подвала и который видел оттуда расстрел собственными глазами, воспел образ отца в своем потрясающем стихотворении «Стансы»:
                             Давно был этот дом построен,
                             Давно уже разрушен он,
                             Но, как всегда, высок и строен
                             Отец выходит на балкон.

                             И зоркие глаза прищуря,
                             Без страха смотрит с высоты,
                             Как проступают там, в лазури
                             Судьбы ужасные черты.
    Поэт, в представлении Смоленского, обязан был напоминать Блока своим образом жизни. Или Аполлона Григорьева. Отсюда брались кутежи, ночные кафе и рестораны, дешёвое вино, сопровождавшее его всю жизнь. И вместе с этим была слава одного из лучших чтецов русского Парижа, дружба Бунина и Ходасевича. А, главное, стихи, от которых просто перехватывало горло.
                                 Недаром сквозь страхи земные
                                 В уже безысходной тоске,
                                 Я сильную руку России
                                 Держу в своей слабой руке.
     Известный исследователь литературы зарубежья Олег Михайлов считал, что «…в этой области, во тьме одиночества и неизбежности ледяного взгляда смерти, В.Смоленский, думается, не имеет равных в русской поэзии».
    Действительно, смерть, ангелы, потусторонний мир – всего этого в его стихах хватало, даже с избытком. Но была сумасшедшая, невероятная, всепоглощающая любовь к Родине, которой он лишился в юности. И эту трагедию своего поколения, драму русских мальчиков, чью жизнь переломали революция и гражданская война, он сумел выразить, как мало кто другой.
                                Ты отнял у меня мою страну,
                                Мою семью, мой дом, мой лёгкий жребий,
                                Ты опалил огнём мою весну –
                                Мой детский сон о правде и о небе.

                                Ты гнал меня сквозь стужу, жар и дым,
                                Грозил убить меня рукою брата,
                                Ты гнал меня по всем путям земным,
                                Без отдыха, надежды и возврата.
    «Родился  24 июля 1901 г. в имении моего отца на Дону», - писал сам поэт. «Начиная с 18 лет воевал с большевиками, с которыми и эвакуировался из Крыма в 21 году...»
     Прервёмся ненадолго и вспомним пронзительные строки, которые поэт посвятил исходу:
                                     Летели русские пули градом…
                                     Убили друга со мною рядом.

                                      И ангел плакал над мёртвым ангелом,
                                      Мы уходили за море с Врангелем.

      «Об этом неожиданном удачном ассонансе – «ангелом – Врангелем» кой-кто из поэтов говорил с нескрываемой завистью. «Большая удача», - писал один из самых известных литераторов русского зарубежья Роман Гуль.
     Но продолжим свидетельство самого Смоленского: « Два года жил в Африке, в Тунисе, где и начал впервые писать стихи, потом приехал во Францию, года два работал на  металлургических и автомобильных заводах. Потом получил стипендию, кончил в Париже гимназию, учился в Сорбонне и коммерческой академии. Теперь служу бухгалтером или, как говорит Ходасевич, - «считаю чужие бутылки». Женат. Имею красивого сына. Вот, кажется, и всё».
     Владислав Фелицианович Ходасевич, поэт и критик, про которого сегодня, не стесняясь, пишут «гениальный», Смоленского очень любил. Великий пушкинист, он мало для кого находил, кроме Пушкина, лестные сравнения. Смоленским Ходасевич просто бредил:
    «Тончайшие, исполненные подлинного чувства, умно–сдержанные стихи Смоленского… очень умны, изящны - по нынешним временам даже на редкость. Вкус никогда (или почти никогда) не изменяет ему».
                                   Я не хочу поднять тяжёлых век,
                                    Там те же звёзды в том же мраке стынут,
                                    Как одинок бывает человек
                                    Когда он Богом на земле покинут.

    Тема одиночества, выпадения из общей жизни, нависшего чёрного рока была очень близка поколению молодых поэтов русской эмиграции,  еле-еле успевшего начать жизнь на Родине. И если томные поэты декадентского Петербурга призывали чёрные силы и декларировали усталость от жизни, то мальчики русского Парижа хлебнули этих чёрных сил, загубивших их детство и юность, более чем достаточно. Именно поэтому так расходились стихи Смоленского среди его сверстников.
    Им очень хотелось быть русскими поэтами. Они собирались в дешёвых кафе, денег часто хватало на стакан вина и чашку кофе, но стихи упоённо читались до утра. И, казалось, что всё наладится. Когда-нибудь и как-нибудь. Смоленский, кроме того, часто читал стихи на заседаниях литературных обществ, которые проводились «Мэтрами». Очень ценила его, к примеру, Зинаида Гиппиус, часто приглашавшая в свою литературную гостиную «Зелёная лампа».
   « В нём была какая-то прирождённая лёгкость, изящество, стройность. Худенький, с тонкими руками, высокий, длинноногий, со смуглым лицом, чудесными глазами, он выглядел всю жизнь лет на десять моложе, чем на самом деле был. Он не жалел себя: пил много, беспрестанно курил, не спал ночей, ломал собственную жизнь  и жизнь других… Он влюблялся, страдал, ревновал, грозил самоубийством, делал драму из своей жизни…». Это – свидетельство великой мемуаристки Нины Николаевны Берберовой.
       И всё-таки если бы речь шла исключительно о прожигателе жизни, которых в Париже во все времена было не счесть, вряд ли бы кто помнил Владимира Алексеевича сегодня. А его знают. И читают, и издают, потому что невозможно забыть эти строки :
                                           Закрой глаза, в видении сонном
                                           Воспрянет твой родимый дом,
                                           Четыре белые колонны
                                           Над розами и над прудом.

                                            И ласточек крыла косые
                                            В небесный ударяют щит,
                                            А за балконом вся Россия
                                            Как ямб торжественный звучит.



      Европейская идиллия продолжалась недолго. Грянула война. Сначала  Смоленский уехал в Аррас, где работал на часовом заводе, пока предприятие действовало, а затем, чуть не погибнув в толпе, штурмовавшей последний поезд, возвратился в Париж. «Вернувшись в Париж, встретил я Бунина. В Бийянкуре горели склады бензина. С неба падали чёрные хлопья сажи. «Уезжаю на юг, - сказал он мне, - а что же Вы, поэт, будете делать? Куда уезжаете?».  «Некуда мне уезжать, Иван Алексеевич. Нет денег, да и нет желания. От смерти все равно не убежишь. Да есть ли смерть?».  «Ну, ну, - сказал он, слабо и ласково улыбаясь. – Смерть-то, конечно, есть, но в чём-то, может быть, Вы и правы…». Перекрестил меня большим крестом. Поцеловал. «Господь с Вами, Господь с Вами. Может быть, никогда не увидимся»...
    Вообще о смерти он писал много и много думал. Впоследствии, размышляя о своём к тому времени давно ушедшем учителе Ходасевиче, Смоленский нашёл такие слова:  «Прав Ходасевич, говоря, что «Судьба русских писателей – гибнуть. Гибель подстерегает их и на чужбине, где мечтали они укрыться от гибели». 
    Но, как это всегда бывает со значительными, талантливыми поэтами, сквозь любые мрачные строки всё равно пробивалась надежда. Та, которую дарит настоящее творчество.
                                                 Вот ночь пришла, и в месяце двурогом
                                                 Небесная уснула тишина,
                                                 О, этот кубок, поднесённый Богом
                                                 Я выпью с наслаждением до дна.

    Никак нельзя обойти ещё одну тему. Помню,  в архиве замечательного романиста Марка Алданова (ныне  документы эти находятся в Доме-музее Марины Цветаевой в Москве) я видел переписку русских эмигрантов послевоенного периода. И там среди тех, кто принял нацизм, назывался Смоленский.
    Но предоставим слово Зинаиде Алексеевне Шаховской, участнице Сопротивления :
    «Утверждаю, Смоленский был человек глубоко порядочный – ни в каких литературных склоках не замешанный, – и благородный. Утверждаю я это потому, что во время Второй мировой войны Владимир Алексеевич, хоть и чувствовал большую ненависть к коммунизму, чем к тем, кто с ним боролся (за что и подвергся, когда война закончилась, остракизму непримиримых, обвинивших его в «германофильстве»), с немцами не сотрудничал. Никого не выдал, жил в бедности».
    После войны было трудно. Владимир Алексеевич писал стихи, очень много сил, не совсем свободно владея французским, отдал переводу «Тристана и Изольды». И ещё выступал с чтением стихов. Всё это, правда, дохода не приносило никакого, но давало участие в русской жизни. Вот признание ещё одной свидетельницы эмигрантской литературной карусели в Париже  – Тамары Величковской : 
    «Владимир Смоленский читал свои стихи. Большой салон был полон до отказа. Опоздавшие устраивались в коридоре, где было хорошо слышно. Постепенно наполнился и коридор. У Смоленского был звучный, красивый голос. Он декламировал особой манерой – медленно, нараспев.
    Русский Париж очень любил Смоленского. И в тот вечер его не отпускали, просили ещё стихов. Поэт много читал. Ему без конца аплодировали».
    Однако испытания преследовали этого человека всю жизнь. Ему, одному из лучших чтецов , сделали операцию на горле. Он не мог говорить и писал на грифельной доске, беседуя с собеседниками.
                                                Перерезали горло,
                                                Бьют в несчастное сердце,
                                                Душат бедную душу мою…
     Владимир Смоленский ещё успевал захлебываться последними стихами:
                                                Я слишком поздно вышел на свидание -
                                                Всё ближе ночь и весь в крови закат,
                                                Темна тропа надежд, любви, мечтаний,
                                                Ночь всё черней, путь не вернуть назад.

      8 ноября 1961 года, когда на Родине праздновался столь ненавистный поэту Октябрь, вторая жена Смоленского, его ангел-хранитель Таисия Павлова, навсегда закрыла ему глаза.
     Он похоронен на Сент–Женевьев –де–Буа, в окружении лучших сынов и дочерей России, так любивших свою страну, но не сумевших снова её увидеть. Остались стихи, остались  пронзительные строки:
                                               О гибели страны единственной,
                                               О гибели её души,
                                               О сверхлюбимой, сверхъединственной,
                                               В свой час предсмертный напиши.

Страница 1 - 5 из 5
Начало | Пред. | 1 | След. | Конец По стр.

Возврат к списку