Евгений Велихов в альманахе Литературная Америка. Клубника из Чернобыля

Клубника из Чернобыля в Москве: 14.05.2021 13:37:37

Клубника из Чернобыля

Автор:  Евгений Велихов
иллюстрация Клубника из Чернобыля

(1986)

Налаживалась стабильная и интенсивная жизнь. 
Успешно проектировался в Гаршинге ИТЭР.  Меня избрали председателем Совета директоров, а директором проекта мы пригласили замечательного японского учёного и инженера Кена Томабечи.  Он только что закончил ряд крупных атомных проектов и с энтузиазмом взялся за новый. Создавалась экспериментальная база термоядерных исследований в Курчатовском институте — сверхпроводящий токамак Т-15 как прототип ИТЭРа, импульсный токамак с адиабатическим сжатием ТСП в филиале в Троицке, импульсная установка «Ангара» в Троицке, лазерная «Искра» в Сарове и две лазерные установки в раздвоившемся к тому времени ФИАНе — одна у Н. Г. Басова, другая — у А. М. Прохорова, и у него же — стелларатор и открытые ловушки в Новосибирске. Заработало новое Отделение информатики и вычислительной техники АН по  остановлению ЦК и СМ— инфраструктура этого отделения — первый в СССР специализированный институт программного обеспечения в Переславле-Залесском, Центр в Ярославле, ряд других институтов.  Вместе с К. В. Фроловым начали создавать отделение машиностроения.  И тут грянул Чернобыль.
В Институте первым заместителем А. П. Александрова и ответственным за развитие атомной энергетики был В. А. Легасов.  Посторонние в «святая святых» не очень-то допускались, по этому поводу были проблемы у М. Д. Миллионщикова и Н. Н. Пономарёва-Степного — его заместителя, ну а плазменщиков, в том числе и меня, к этой тематике не привлекали.  По дороге на работу я встретил В. А. Легасова; он сказал, что что-то произошло на Чернобыльской станции, и он туда едет. Уже в Академии наук Ю. А. Израэль, отвечавший за Росгидромет, сообщил о радиоактивном облаке, и стало ясно, что дело принимает серьёзный оборот и требует участия всех научных сил Института.  В связи с аварией на американской атомной электростанции «Three Mile Island» начались исследования возможности проникновения расплавленного топлива через барьеры.  Посоветовавшись с реакторщиками, мы в Троицке, имея мощные лазеры, решили немедленно начать эксперименты и расчёты.  Сегодня мы знаем, что топливо в реакторе действительно прошло глубоко через бетонное основание, но, к счастью, не вышло за пределы здания и не попало в грунтовые воды.  На основе этих работ мы предложили срочно соорудить ловушку под четвёртым блоком, что и было сделано в рекордные сроки героическим трудом шахтёров при самом живом участии министра М. И. Щадова.  Топливо не добралось до ловушки, потом нас ругали за её сооружение, но сейчас подобная ловушка является неотъемлемой частью системы безопасности атомных электростанций. 
Числа 28-го Френк фон Хиппель позвонил мне и порекомендовал проверить, получают ли люди, и, прежде всего, дети в зоне аварии йодные таблетки.  Дело в том, что у радиации есть коварная способность концентрации.  В данном случае речь идёт о радиоактивном йоде.  Попадая из разрушенного реактора в атмосферу, йод с дождём попадает на траву, её съедает корова, с молоком он попадает в кишечник, кровь и концентрируется в щитовидной железе.  Это может приводить к очень высоким дозам облучения и, в конце концов, может вызвать рак железы.  Йодные таблетки, насыщая железу нерадиоактивным йодом, предотвращают накопление йода радиоактивного.  Я позвонил Ивану Степановичу Силаеву, а он пригласил меня на заседание правительственной комиссии сразу после майского парада и демонстрации.  На комиссии были зам. министра здравоохранения и начальник гражданской обороны.  Они заявили, что меры приняты, и все, кому положено, таблетки уже получают.  К сожалению, это была неправда, приведшая к очень печальным последствиям.  В конце заседания премьер Н. И. Рыжков, сообщив, что члены правительственной комиссии получили дозу облучения и их надо сменить, направил туда И. С. Силаева как зам. пред. Совмина и меня для организации научной поддержки.  Как говорится, попал как кур в ощип, так как к ядерным реакторам в Институте допуска не имел, а как инженер-лейтенант по военной профессии имел только теоретические представления о действии радиации и радиометрии.
Пришлось учиться всему на ходу, как в 1941 году многие учились на фронте умению воевать.  К сожалению, в дальнейшем нашлось много аналогий между неподготовленностью к катастрофе в апреле 1986 года и июне 1941.  Я заехал домой и оставил записку жене, которая в тот момент находилась на даче: «Уехал на пару дней в Чернобыль».  Вернулся через полтора месяца.  Мог оттуда позвонить М. С. Горбачёву, но позвонить домой было запрещено, поэтому жена питалась самыми страшными слухами, пока я не вернулся.
Летел я на самолёте с очень милым и интеллигентным маршалом, командующим инженерными войсками.  Когда на следующий день осматривали станцию, и для меня, и для него всё было сюрпризом — по инструкциям работы с радиоактивными материалами — они были внутри, мы — снаружи, на деле же оказывалось наоборот — всё вокруг радиоактивное, и уровень измерялся не микрорентгенами, а рентгенами — до сотен и тысяч.  
В Москве рассчитывали температуру реактора и момент, когда не выдержат опорные конструкции, а здесь мы пытались её оценить.  На третий день, облетая блок на вертолёте, я сумел заглянуть внутрь реактора при свете горящего в дыре парашюта и увидел, что реактора-то нет — под вставшей на дыбы верхней плитой весом в триста тонн ничего не было.  Иван Степанович был сильно поражён, как и Москва.  Только через несколько лет, когда мы пробурили отверстия в защите реактора и засунули туда видеокамеры, убедились, что нижняя плита обрушила опорные конструкции и упала вниз сразу же, так что реактора не существовало с самого начала.  Нас прежде всего беспокоила возможность второго парового выброса в случае, если раскалённое топливо обрушится в бассейн под реактором, заполненный водой после первого взрыва.  Именно в этот момент М. С. Горбачёв спросил меня, не придётся ли эвакуировать Киев?  Я не мог определённо ответить ему, пока героическими усилиями персонала станции, работавшего по пояс в радиоактивной воде, не удалось открыть задвижки и спустить воду.
Где топливо вместе с накопленными осколками деления и плутонием?  Этот вопрос являлся для нас важнейшим. Для ответа были организованы измерения уровня радиации — гамма-фона — снаружи станциии на всей загрязнённой территории, а также измерения внутри. Снаружи — в основном с вертолёта, а изнутри, естественно, пешком.  Я пытался использовать спецтанк М. С. Горбачёва, но ничего особенно полезного из этого не получилось, так как уровень радиации вблизи разрушенного блока достигал сотен рентген в час.  Наше пребывание на станции определялось полученной дозой и сжималось с каждым днём как шагреневая кожа.  Предел для себя мы установили порядка сотни рентген по опыту института.  Это было индивидуальное собственное решение — официально допустимые дозы в разы меньше.  За одно стандартное посещение блока обычно получали до одного рентгена, хотя это довольно условная величина из-за несовершенства дозиметров, неоднородности поля радиациии,  неизвестной доли внутреннего облучения.  Я получил удовлетворение, когда при посещении Хиросимы японцы взяли у меня анализ крови и по определению доли повреждённых хромосом с точностью до двойки подтвердили уровень, оцененный мной самим.
Прошло много лет, пока были проведены систематические измерения гамма-фона на огромной территории, очень трудные технически измерения альфа-активности, особенно плутония, обследованы все основные помещения, куда попала растекающаяся жидкая лава, как сквозь щели и коридоры, так и сквозь бетонные перекрытия.  Потребовался героический труд учёных и рабочих, как курчатовцев, так и других институтов Средмаша и Академии наук СССР, совершенно добровольный и бескорыстный.  Надо сказать, в этот период можно было позвонить в любую советскую организацию, на производство, советскому или партийному начальству и немедленно получить любую, самую экзотическую помощь. На какое-то время вернулся дух фронтового братства: «Всё для Победы!»  Политизация и коммерциализация пришли потом, и все мы оказались участниками «Пикника на обочине» — одного из самых пророческих и глубоких фантастических романов нашего времени.  «Сталкер» стал любимым фильмом в зоне.  Таким образом, срок моего пребывания определялся дозой.  Послал меня туда, как я уже говорил, Н. И. Рыжков без всяких формальностей, и пробыл я там при И. С. Силаеве, Ю. Д. Маслюкове и Л. А. Воронине.  Приехали мы с И. М. Щадовым и маршалом ночью, их где-то разместили, а я остался ночевать в штабе, который занимал здание горкома и горсовета.  Насколько я помню, никого не было, и спал я то ли на стульях, то ли на столе. Всю ночь звонил телефон, началась эвакуация населения, и несчастные обыватели мне задавали кучу вопросов. Не отвечать я не мог, я же был в штабе, старался отвечать по здравому смыслу, хотя и теперь я не уверен, что у меня и у остальных он был вполне здравым.  Растерянность была полная, никто толком не понимал, что произошло.  Как и в начале войны...
Б. Е. Щербина, как зампред, отвечающий за энергетику, обсуждал планы пуска пятого блока. В Москве требовали измерить температуру не существующего уже реактора, в Киеве В. В. Щербицкий для успокоения населения (!) устроил демонстрацию, а я ночью пытался сообразить, что же будет с животиной — об этом меня спрашивали жители Чернобыля. На Западе уже писали о десятках тысяч погибших в аварии.  Первый заместитель Е. П. Славского И. Морозов готовил от имени Средмаша оправдательный документ. Утром мы с маршалом отправились на станцию для рекогносцировки.  Разрушения были минимальными, но дозы чудовищными.  Я спросил маршала о том, как они планировали поступать с такими объектами во время войны.  «Обходить», — ответил он.  Объект-то обойти можно, а облако и радиоактивную пыль не обойдёшь.  На реактор начали сбрасывать песок, затем додумались до свинцовой дроби, что оказалось не самым мудрым решением. Начали думать о фиксации пыли и о защите грунтовых вод.  Я вызвал из Ленинграда директора крупнейшего химического института академика Б. В. Гидаспова, и он изготовил крайне липучую смолу.  Ею залили блок.  Потом мы приклеивались к ней, как мухи к липучей бумаге, и ноги у нас отчаянно звенели.  Смола была дорогая, поэтому энергичный и практичный Лев Дмитриевич Рябев организовал производство подобной смолы из подсобных материалов, и это во многом помогло фиксации радиоактивной пыли.  И. С. Силаев начал обсуждать с его авиационными коллегами саркофаг, а приехавший В. Д. Письменный с министром угольной промышленности И. М. Щадовым ловушку под блоком, которую затем и соорудили героические шахтёры.
Погода была отличная, сады в цвету, и зрелище покинутого жителями городка, неприкаянных собак и кошек доводило до слёз.  Старинный город, мирная и душевная Украина Гоголя, где веками звучали украинские песни и находила приют высшая мудрость иудеев. Уезжающие спрашивали: «Скоро вернёмся?»  Что я мог им ответить?  Я отвечал: «Никогда!»  
С другой стороны, традиционная советская суперсекретность явно вредила делу.  Я позвонил А. Н. Яковлеву и попросил прислать прессу, в том числе  иностранную.  Результат был неожиданный.  Вечером позвонил А. М. Петросянц, который был как бы зитц-председателем атомной промышленности СССР, и сообщил нам с И. С. Силаевым, что к нам едет ревизор — Генеральный директор Международного Агентства по атомной энергии Х. Бликс и его заместитель М. Розен.  По плану Москвы они прилетят в Киев, оттуда на машинах в Чернобыль, мы им всё расскажем, и они вернутся обратно.  Я пришёл в ужас.  Зачем для этого ехать в Чернобыль?  Рассказать можно и в Вене, вопрос — поверят ли?  Тем более по дороге они запачкаются радиоактивной пылью и наверняка поверят самым ужасным слухам. А. М. Петросянц спрашивает: «А что делать?»  Я  отвечаю: «Посадить в вертолёт, пролететь над станцией, они всё увидят, а мы им по дороге всё расскажем».  «Нет, — говорит, — невозможно, там по дороге секретный объект, КГБ возражает».  Я знал, что за объект, и ответил: «Оттуда все давно уже смылись».  Но Петросянц — ни в какую. Говорю И. С. Силаеву: «Звони Горбачёву».  Как я уже говорил, домой жене я не мог позвонить полтора месяца, с Горбачёвым в машине соединили сразу.  В панике думаю: «Что сказать?»  Человек он южный, хорошо знает местные условия... Обращаюсь к Ивану Степановичу: «Скажите, что у нас отхожее место переполнено, туда надо забираться по куче дерьма».  Иван Степанович — человек решительный — так и сказал. Михаил Сергеевич крякнул, но с моим планом согласился.
Через несколько дней мы с В. А. Сидоренко вылетели на вертолёте в Киев за Х. Бликсом и М. Розеном.  В Киеве нас встретили украинские коллеги и рассказали кучу анекдотов для разряжения атмосферы. Теперь многие из них стали классикой, но я, извиняясь перед читателем, кое-что повторю. Первый — основополагающий: «Наконец мирный атом вошёл в каждый дом».  Пророческий: «Киевлянин встретил на том свете чернобыльца и спрашивает: «Как ты сюда попал? — От радиации. А ты? — А я от информации».  Дезинформация принесла на порядки больший вред как здоровью, так и благосостоянию граждан и на Украине, и в Белоруссии, и по всей России, да и в мире тоже.  Кто только ни упражнялся в сочинении и распространении небылиц, делая на этом имя, политическую карьеру и деньги.
Забрали в вертолёт Х. Бликса и М. Розена. Жара, мы в своём пропотевшем хлопчатобумажном одеянии, с жалкими примитивными электростатическими дозиметрами, они — в роскошной спецодежде, увешанной модными электронными игрушками.  М. Розен спрашивает: «Какие диапазоны устанавливать?»  Отвечаю: «Сотню». «Миллирентген?» — переспрашивает он.  «Нет, — говорю, — рентген».  Он несколько скис и говорит: «У меня такого диапазона нет».  «Ну, ничего, — отвечаем, — у нас есть, да мы и на глазок знаем — каждый день тут летаем».  Мы на самом деле тогда не всё знали, в частности, не сразу догадались, почему вблизи четвёртого блока уровень радиации падает не по обратному квадрату расстояния от реактора, а значительно медленнее. Оказалось, это светили вылетевшие во время парового взрыва и горения графита остатки топлива, застрявшие на конструкциях трубы.
Но гостей наших переоблучать не собирались, да и сами не спешили. Подлетели к станции. Картинка эта теперь хорошо известна. Спрашиваю М. Розена: «Хотите поближе?» «Нет, — говорит, — и отсюда всё прекрасно видно». Станция в целом цела, кто-то там внизу копошится, никаких десятков тысяч трупов и в помине нет. Нас высадили на окраине Чернобыля и вернулись в Киев. Дали вполне правдивую и точную информацию.
Начали появляться телевизионщики и киношники.  Уже при Ю. Д. Маслюкове прилетела команда К. Д. Синельникова, захотели попасть внутрь станции.  Я как раз с В. Д. Письменным шёл посмотреть, куда сбросили кабель от термопары.  Термопару изготовили на заводе в Туле у академика А. Г. Шипунова и сбросили в зону бывшего реактора, а кабель должны были сбросить около стены блока, так, чтобы можно было выскочить из здания и затащить в более-менее безопасную зону. За стеной уровень радиации был порядка ста рентген в час.  Я подозревал, что сбросят куда-нибудь не туда, задача была не лёгкая, вертолётчики тоже облучались.  Так оно и вышло.  Мы на втором этаже по коридору вышли в конец здания и за окном увидели висящий с крыши кабель, это была невероятная удача.  Надо отдать должное В. Д. Письменному, он, не размышляя, выбил ногой стекло (за ним — 100 рентген в час), мы захватили кабель и затащили его в помещение.  К. Д. Синельников всё это отснял и показал в своём замечательном фильме «Колокол Чернобыля». Подлинность съемок подтверждают вспышки, зафиксированные на плёнке.
На самом деле это и была основная работа — разобраться в радиоактивном хаосе пыли, строительных конструкций, застывшей радиоактивной лавы, понять, где и в каком состоянии находится топливо реактора, не может ли оно собраться в критическую массу, как это произошло в естественных условиях в Африке, и что выбрасывает реактор в атмосферу.  Причудливое сочетание вулканологии с ядерной физикой.  Обычной научной или производственной иерархии не существовало, работали по М. М. Зощенко: «Теноров нынче нету! ...пущай одной рукой поет, другой свет зажигает».  Помню незабываемое чувство фронтового братства.
Жили мы не в Чернобыле, а на полдороге к Киеву, в клубе, на стенке которого от мирных времён осталась реклама кино: «Слуги дьявола на чёртовой мельнице».  На крыше аист свил гнездо, что несколько успокаивало.  Вставали рано утром, приезжали поздно ночью, мылись. Кормили отменно, а состав выпивки определялся вкусом председателя, так что было разнообразие, а не одно легендарное каберне.  Донимали нас крепко: московское начальство, пресса, жара и холод кондиционера в штабе.  Спасительные петряновские лепестки быстро намокали.  Кроме того, нас терроризировали горячие частицы.  Действительно, попадёт такая частица на бумаги или одежду, ловишь её, как блоху.  Какую роль они сыграли в нашем самочувствии, сказать не могу.  Было много разных спекуляций.
На самом деле явно что-то происходило с голосовыми связками.  Великолепный бас Л. Д. Рябева превратился в фальцет.  Кашляли.  По приезде в Москву жена запихнула меня в Кремлёвку с воспалением лёгких, там пытались добиться от меня медицинской информации, но потом отчаялись.
В общем, нас от Института прошло через Чернобыль человек 600 и по совокупности наши показатели здоровья и смертности оказались лучше, чем в среднем по России.  Конечно, это не было благотворным влиянием радиации, были другие очевидные положительные факторы.  Но, думаю, все мы не приемлем раздуваемую в обществе безумную и безудержную радиофобию.  После возвращения я бывал в Чернобыле уже наездами, вернулся к другим делам.  Институт же продолжает нести свою вахту не за страх, а за совесть.  Выполнена титаническая работа, о ней нужно читать в соответствующей литературе.
Домой я явился без всякой предварительной информации, жена уже отчаялась и подозревала худшее.  Привёз большую корзину клубники.  Она говорит: «Ты с ума сошёл!»  К счастью, наш большой друг из Японии, профессор Хусими, подарил очень хороший радиометр.  Померили клубнику — слегка звенит. «Ну, а теперь, — говорю, — меня померяй».  Померили — тут уж зазвенело вовсю!  Спрашиваю: «Спать со мной будешь?»  «Ну, а что делать?» — отвечает.  «Тогда, — говорю, — давай клубнику съедим».  Съели…
Андрей Шаховской – учёный. Фрагмент из книги, которую он представляет на английском языке, -  первая публикация, которая, надеемся, проложит путь другим двуязычным публикациям в альманахе. 
Андрей  рассказывает об истории этой книги: “Я физик, окончил московский Физтех, защитил диссертацию по электронно-лучевым приборам, работал в Академии Наук в Москве. 
В 1992 году распался Советский Союз, упал железный занавес, и меня пригласили в Калифорнийский университет на работу по специальности, сначала на год, а потом и на постоянную позицию. Я написал более полусотни статей в научных журналах, выступал на международных конференциях с докладами, но литературным трудом и переводами не занимался, пока однажды не представился случай... Зашел сосед, Том Блисс, публицист, автор книги "Лекарство для планеты", сказал: "Вы ведь из России? Я тут знаю одного русского, вы его наверное тоже знаете". "Русских много". "Ну, этого вы точно знаете. Это академик Велихов, вице-президент Академии Наук".  "Да, как ни странно, знаю, он заходил в нашу лабораторию, когда я был еще аспирантом".  "А хотите с ним познакомиться лично? Он на следующей неделе выступает в Лас-Вегасе на конференции по управляемому термоядерному синтезу, полетели, вам будет интересно". 
И вот мы с женой (она тоже с Физтеха) прилетели в Лас-Вегас и сразу же столкнулись с Е.П. Велиховым. Он уже немолод, ходит с трудом, но энергии хоть отбавляй. С энтузиазмом пожал мою руку и сразу взял "быка за рога": "Мне о Вас Том рассказывал. Вы ведь работали в Москве у академика Мельникова в институте по созданию суперкомпьютеров? А сейчас преподаете микроэлектронику в Калифорнийском университете? А анекдоты Вы любите? Вас-то мне и надо!"... "Простите, не очень понял".  "Вы переведёте на английский мою биографию, она только что вышла в Москве, хочу издать ее и в США. Мне переводчики попадались неправильные, то физики не знают, то жизни в Советском Союзе не нюхали, то не понимают американского читателя, или с юмором не важно. А у Вас есть все, что надо, вы справитесь". С этими словами Велихов вынул из портфеля книгу, надписал и протянул мне. 
Я обещал подумать и вечером того же дня вновь встретился с Велиховым. "Я согласен. Но название надо будет изменить. "Я на валенках поеду в тридцать пятый год" звучит для Вас сентиментально, но ничего не скажет американскому читателю. Название должно быть кратким, хлёстким, узнаваемым и должно отражать какой-нибудь факт из Вашей биографии, желательно забавный".  "А у Вас есть предложения?"  "Да. Назовем книгу "Клубника из Чернобыля"... 

[1986]


My stable and intense life was gradually moving along.
The ITER had been successfully designed in Garshing. I was elected the Chairman of the Board of Directors, and a wonderful Japanese scientist and engineer Ken Tomabechi was invited as the Director of the project. He had just finished a number of major nuclear projects and enthusiastically took up this new one. Experimental facilities for nuclear fusion research were under development, including a superconducting Tokamak T-15 as a prototype of the ITER at the Kurchatov Institute, a pulse Tokamak with adiabatic compression of the TSP at the branch in Troitsk, a pulse installation Angara in Troitsk, a laser installation Iskra in Sarov and two laser systems at FIAN , which was split into two institutions, one under N.G. Basov, the other under A.M. Prokhorov. The later also had the stellarator and the open trap in Novosibirsk. A new branch of the Informatics and Computing Technology at the Academy of Sciences began its work. Under the order of the Central Committee and the Council of Ministers, the infrastructure of this new branch was created: a specialized Institute for Software Technology in Pereslavl, the first in the U.S.S.R., a Center in Yaroslavl, and a number of other institutions. Together with the K.V. Frolov we began to create a branch of Mechanical Engineering. And then the Chernobyl accident happened.
V.A. Legasov was the first deputy of Aleksandrov at the Institute, responsible for the development of nuclear energy. Outsiders were not very much allowed into the "holy highhad problems. The plasma physicists, including myself, were not involved into this subject. On the way to work, I met Legasov. He said that something has happened at the Chernobyl station, and he was going there. Already at the Academy of Sciences Y. Izrael, who was responsible for Rosgidromet , was talking about the radioactive cloud, and it became clear that the events were taking a serious turn and would require the participation of all the scientific strength of the Institute. Knowing the aftermath of the accident of the U.S. nuclear power plant Three Mile Island, we began investigation of the possibility of penetration of molten fuel through the barriers we decided to immediately begin the experiments with high-power lasers and calculations. Today we know that the fuel in the reactor penetrated deep through the concrete foundation, but, fortunately, did not work its way outside the building and did not get into the groundwater. Based on these studies, we proposed to urgently build a trap underneath the fourth block, which was done in record time thanks to the heroic work of miners, with the most involved participation of the Minister M.I. Shchadov. The fuel did not reach the trap, so later we were blamed for its construction, but now such a trap is an integral part of the safety of nuclear power plants.
Around April 28th Frank von Hippel called me and advised me to check whether people, and above all children, in the accident zone received iodine tablets. The fact is that radiation has an insidious ability to concentrate. In this case we were talking about radioactive iodine. Escaping from the destroyed reactor to the atmosphere, iodine falls on grass with the rain, the cows eat the grass, and from the milk the iodine gets into human intestines, blood, and concentrates in the thyroid gland. This can lead to very high doses and, eventually, can cause cancer of the gland. Iodine tablets saturate the gland with non-radioactive iodine, thereby preventing the accumulation of radioactive iodine. I called Ivan Stepanovich Silaev, and he invited me to a meeting of the governmental commission immediately after the May parade and demonstration. On the committee there was the deputy of Health Minister and the Chief of Civil Defense. They stated that steps had been taken and all who were in need were already receiving the tablets. Regrettably, it was not true, leading to very unfortunate consequences.
After the meeting Prime Minister N.I. Ryzhkov, saying that members of the governmental commission received a dose of radiation and they needed to be changed, dispatched Silaev, as deputy President of the Council of Ministers, and me as an organizer of scientific support. As they say, I came from the frying pan into the fire, as I did not have admission to the nuclear reactor at the Institute, and as an engineer-lieutenant in my military profession  I had only a theoretical understanding of the effect of radiation and radiometry. I had to learn everything on the fly, as in 1941, when many learned the skills to fight at the front. Unfortunately, later there were many similarities between the unpreparedness for the disaster in April of 1986 and in June of 1941. I drove home and left a note to my wife, who at that time was at the dacha "I have gone for a couple of days to Chernobyl." I returned in six weeks. I could phone Mikhail Gorbachev from there, but I was forbidden to call home, so my wife was fed by the most terrible rumors until I returned.
I flew on an airplane with a very sweet and intelligent Marshal, a commander of the Corps of Engineers. When the next day we were inspecting the station, for both of us everything was a surprise. According to the handbook for working with radioactive materials, they should be inside, and we should be outside. In fact, everything turned out to be the opposite, everything around us was radioactive, and the level measured not in micro-roentgens but in roentgens, up to hundreds and thousands. I asked the Marshal "How would we act in a military situation?" "Go around" he responded. But we needed to get inside to sort everything out.
In Moscow the experts were calculating the temperature of the reactor and the moment when the support structures would stop sustaining, and here we were trying to come up with a quick estimate. On the third day, coasting around the block on the helicopter, I was able to look inside the reactor core that was illuminated by the light of a burning parachute that fell into the hole. I saw that there was no reactor; the top plate, weighing three hundred tons stood almost vertically, with nothing underneath. Silayev was shocked, as well as Moscow. Only a few years later, when we drilled holes into the protective shield of the reactor and shoved in a video camera, we became convinced that the bottom plate brought down the supporting structures and fell down immediately, so that the reactor had not existed since the beginning. We were especially worried about the possibility of a second steam-ejection if case the overheated fuel would fall into the pool under the reactor filled with water after the first explosion. It was at this time that Gorbachev asked me “Should we evacuate Kiev?” I could not give him a definite answer until, thanks to the heroic efforts of station staff, who worked to their waists in the radioactive water, it became possible to open the valves and drain the water.
Where was the fuel, together with the accumulated fission fragments and the plutonium? This issue was most important to us. To find an answer, we organized to measure levels of background gamma radiation outside the station throughout the contaminated area, as well as the measurements inside. Outside, we mostly used a helicopter, but from within, of course, it was all on foot. I tried to use Gorbachev’s own special tank, but nothing particularly useful came out of it, since the radiation levels near the destroyed unit had reached hundreds of roentgen per hour. Our stay at the station was determined by the doses received and was shrinking with each day like shagreen leather. We set for ourselves a limit on the level, about a hundred roentgen, based on our experience at the Institute. It was an individual’s own decision; the officially permissible doses were many times lower. During one standard visit to the unit we usually would get up to one roentgen, although it was quite often a guessed value due to the imperfections of dosimeters, the inhomogeneity of the radiation field, and the unknown contribution of the internal exposure. I was vindicated when I visited Hiroshima; the Japanese tested my blood, determined the proportion of damaged chromosomes and within a deuce confirmed the level of my own estimations.
Many years have passed since systematic mapping of background gamma-ray radiation in the vast territory has been carried out. It had to wait until the measurements of alpha activity were completed, which was technically a very challenging task, particularly for plutonium, and until all the main rooms were examined, where the liquid lava penetrated through the cracks, the passageways, and through the concrete floors. It took the heroic effort of scientists and workers from the Kurchatov Institute and other institutions of Sredmash and the Academy of Sciences - completely voluntary and selfless. I must say, during this period one could call any Soviet organization or factory, any local authority or party boss, and instantly get any, even the most exotic assistance. For some time the spirit of the brotherhood of the front lines came back: "Everything for Victory!" Politicization and commercialization came later, and we all became members of the Roadside Picnic , one of the most prophetic and profound fantasy novels of our time. "Stalker" has become a favorite movie in the zone.
Thus, the duration of my stay was determined by the dose. As I said, N.I. Ryzhkov sent me there, without any formalities, and I stayed there with I.S. Silaev, Y.D. Maslyukov and L.A. Voronin. We arrived with I.M. Shchadov and the Marshal at night. They were stationed elsewhere, but I stayed the night at the headquarters, which occupied the building of the City Party Committee and the City Council. As I recall, there was nobody there, and I slept either on the chairs, or on the table. All night the telephone rang, the evacuation of the population began, and poor townsfolk asked me a bunch of questions. I had to respond since I was on the staff, I tried to answer using common sense, though even now I'm not sure that I, and the rest of the team, had common sense back then. Confusion was complete, no one really knew what happened. As in the beginning of the war...
B. E. Shcherbina, as the Vice Premiere in charge of energy, discussed the plans for launching the fifth block. From Moscow, they were demanding we measure the temperature of a reactor that almost did not exist. In Kiev, V.V. Shcherbitsky organized a public rally to calm down the population (!) and at night I was trying to figure out what would happen to the livestock. I was asked by the people of Chernobyl about this. In the West, they have already written about the tens of thousands killed in the accident. I. Morozov, the first deputy of E.P. Slavsky, was preparing on behalf of Sredmash an excusatory report. In the morning we went with the Marshal to the station for reconnaissance. The damage was minimal, but the dose was monstrous. I asked the Marshal once more how they would deal with such objects during a war. "Go around" he replied again. It is possible to go around a contaminated site, but impossible to go around a cloud of radioactive dust.
The liquidators began to dump sand into the reactor shaft, and then decided to drop the lead shot into the core, which was not the wisest decision. They began to think about fixing the dust and protecting the groundwater. I called the director of the largest chemical institute in Leningrad, the Academician B.V. Gidaspov, and he made a very sticky resin. We covered the block with this resin, and as we poured we were glued to it like flies to a sticky paper, and our feet became desperately contaminated. The resin was expensive, so energetic and practical L.D. Ryabev organized production of a similar resin from auxiliary materials, and it helped greatly for fixation of radioactive dust. Silaev began discussing with his aviation colleagues a construction of a sarcophagus, and V. D. Pismenny together with the Minister of Coal Industry, I.M. Shchadov, immediately upon arrival discussed construction of the trap beneath the unit, which was then built by the heroic miners.
The weather was perfect, the gardens were in bloom, and the sight of the city, abandoned by its residents, the sight of dogs and cats that were left behind, brought people to tears. The ancient town, peaceful and soulful Gogol's Ukraine, where Ukrainian songs sounded for centuries, and supreme Jewish wisdom found refuge. The departing folks asked: "How soon will we back?" What could I answer them? I replied "Never!" On the other hand, the traditional Soviet super-secrecy clearly had damaging effect. I called A.N. Yakovlev and asked him to send the press, including foreigners. The result was unexpected. In the evening, A.M. Petrosyants called, he was something like a nominal chairman of Atomic Industry of the U.S.S.R., and informed Silaev and me that an "auditor" was coming, Hans Blix, the General Director of the International Atomic Energy Agency, and M. Rosen, his deputy. According to the Moscow plan they would fly to Kiev and from there would be driven by car to the Chernobyl site, we would tell them everything, and they would come back. I was horrified. Why go to Chernobyl for a talk? You could tell all in Vienna, the question is would they believe it? Especially on the way, they would get radioactive dust and would be exposed to the worst rumors. Petrosyants asked "What should we do?" I replied "Put them in a helicopter, fly them over the station, they will see everything, and we will tell them all on the way." "No," he said "it’s impossible, there is a secret object on the route, and the KGB is opposed." I knew what the object was, so I said "Everyone has already fled from there." But Petrosyants did not agree. Silaev said "Call Gorbachev." I could not call home to my wife for two weeks, but I was connected with Gorbachev in his car at once. I was in a panic, thinking "What can I say?" He is a man from the south, he knows the local conditions... I asked Silaev "Tell him that our outhouse is full, and people have to go through a pile of crap." Silaev was a straight man, and he said exactly what I suggested. Gorbachev groaned, but agreed with my plan.
A few days later V.A. Sidorenko and I flew by helicopter to Kiev to pick up Blix and Rosen. In Kiev, we were met by Ukrainian colleagues who told a bunch of jokes to relax the tension. By now many of these jokes have become classics, but I apologize to the reader, I will repeat some of them. The first one is simple: "Finally, a peaceful atom went into every house." And another one, prophetic: "A man from Kiev met in heaven a man from Chernobyl and asked him "How did you get here?" he replies "Too much radiation. And you?" the man from Kiev answers "Too much information." Misinformation indeed has brought much harm to the health and welfare of citizens in the Ukraine, Belarus, and throughout Russia, as well as throughout the world. Many practiced in the composition and distribution of fables, making their names, political careers and money.
We took Blix and Rosen to the helicopter. Because of the summer heat, we were sweating in our cotton clothes, with patheticly primitive electrostatic dosimeters. They were wearing luxurious protective clothing, hung with trendy electronic toys. Rosen asked "What range should we set?" I answered "A hundred." "Milliroentgen?" He asked. "No," I said "Roentgen." He was somewhat sour, and said "I do not have such a range." "Well, no worries" we answered "we've got this range, and we know the rule of thumb, we are flying there every day." In actuality we did not know all, and in particular, we did not immediately see why near the fourth unit the radiation level did not fall on the inverse square of the distance from the reactor, but considerably slower. It turns out that the radiation was coming from residues of fuel ejected during the steam explosion and burning of graphite. Those fuel residues were deposited on the construction of the smokestack.
But we were not going to over-expose our guests, and we were not in a hurry to get overexposed ourselves. We flew to the station. This picture is now widely known. I asked Rosen "Do you want to come closer?" "No," he said "from here all is well in sight." The station as a whole looked intact, people down there were working, and no tens of thousands of corpses anywhere. We landed on the outskirts of Chernobyl and returned to Kiev. We gave quite complete, truthful and accurate information.
TV reporters and filmmakers began to appear. With Y.D. Maslyukov a team of K.D. Sinelnikov arrived, and they wanted to get inside the station. I had just gone inside with B. D.Pismenny to check where the thermocouple cable was dropped. The thermocouple was manufactured at a factory in Tula by the lab of Academician A.G. Shipunov. It had to be dropped into a core of the former reactor, and the cable should have been dropped near the wall of the unit, so that one could jump out of the building and drag the cable into a more or less safe zone. Behind the wall the radiation level was about one hundred roentgen per hour. I suspected that the cable would drop somewhere in a wrong spot, and the task was not easy. The helicopter pilots, too, were exposed to radiation. Fortunately it did not happen. We were on the second floor, and through the hall we came to the end of the building and behind the window we saw the cable hanging from the roof. It was an incredible stroke of luck. We must thank Pismenny, for he, without hesitation, knocked the window out with his foot (the radiation behind the window was 100 roentgens per hour), and we took the cable and dragged it into the room. Sinelnikov filmed all this, and showed it in his remarkable documentary "The Bell of Chernobyl". The authenticity of the movie is confirmed by photo flashes, captured on film.
In fact, this was our main job, to make sense out of the chaos of radioactive dust, building structures, solidified radioactive lava, to understand where and in what condition the reactor fuel was, whether it could gather into a critical mass (as it occurred in natural conditions in Africa), and what was thrown from the reactor into the atmosphere. It was an odd combination of volcanology and nuclear physics. The usual scientific or industrial hierarchy did not exist, as M.M. Zoshchenko said "There are no tenors now! Let him sing with one hand, and work with the other." I still remember the unforgettable feeling of brotherhood on the front lines.
We lived not in Chernobyl itself, but stayed about halfway to Kiev, in a country club. On the wall remained an advertisement from before the disaster of a movie "Servants of the devil on the devil's mill". On the roof there was a stork nest, which was somewhat reassuring. We would rise early in the morning, come back late at night, and take a shower. We were fed superbly, and the composition of drinking was determined by the taste of our chairman, so that there was some diversity, not just the same legendary cabernet. We were haunted soundly: by the Moscow authorities, by the press, by heat outside and by cold air conditioning in the headquarters. Our indispensable facemasks were getting wet quickly. In addition, we were terrorized by "hot" particles. Indeed, such a particle could land on paper or on clothing, and you catch it like a flea. I cannot say what role the radiation played in our well-being. There were many different speculations. In fact, clearly something happened to our vocal cords. The magnificent bass of L.D. Ryabev turned into a falsetto. We were coughing. Upon my arrival to Moscow, my wife managed to put me in the Kremlin hospital for pneumonia, and there the doctors were trying to get the history of my medical condition from me, but then gave up. In general, more than 1000 men of the Institute passed through Chernobyl and in aggregate our health indicators and mortality rates were better than the Russian average. Of course, this was not due to the beneficial effect of radiation, there were other obvious positive factors. But I think we all do not accept the unbridled radiation phobia swelling in society. After coming back, I have been to Chernobyl a few times since I returned to other matters. The Institute, however, continues to bear their fearless watch. They carried out titanic work, which is described in the relevant literature.
I came home without any prior warning, and my wife was already desperate and suspected the worst. I brought a large basket of strawberries. She said "You're crazy!" Fortunately, our great friend from Japan, Professor Husimi, gave us a very good radiometer. We measured the strawberries, and it gave a little ring. "Well, now" I said, "Measure me." She measured, and there was continuous ringing! I asked her "Are you going to sleep with me?" She responded, "Well, what else can I do?" "Then" I said "let's eat the strawberries." So we ate them…



  1. FIAN – the Lebedev Physics Institute of the Russian Academy of Sciences in Moscow. 
  2. Rosgidromet - Russia's Federal Service on Hydrometeorology and Environment Monitoring.
  3. In U.S.S.R. many scientists had military profession and officer’s rank in reserves.
  4. Roadside Picnic is the well known science fiction book by the Strugatsky brothers, also known for the computer game “Stalker” and movie by the same name, both inspired by the book.

Страница 1 - 5 из 5
Начало | Пред. | 1 | След. | Конец По стр.

Возврат к списку